Главная arrow Книги Марка Агатова arrow В поисках крымчакского переулка arrow 3. Каменные ворота
25.11.2017 г.
 
 
Главное меню
Главная
О проекте
Статьи, очерки, рассказы
Новости
Советы туристам
Книги Марка Агатова
Рецензии, интервью
Крымчаки Расстрелянный народ
Фоторепортажи
Российские журналисты в Крыму
Коридоры власти
Контакты
odnaknopka.ru/kolyan.cz
Реклама
Лента комментариев
no comments
Прогноз погоды
Яндекс.Погода
3. Каменные ворота Печать E-mail
Дядя Дима был человеком из моего детства. Вначале пятидесятых годов он приходил в гости к отцу, и они говорили громко и шумно на  родном крымчакском языке. Из этого разговора  я понимал лишь отдельные слова. В нашей  семье   языком «межнационального» общения был – русский и меня специально никто не учил крымчакскому языку. Зато отец  легко находил общий язык с караимами, турками и крымскими татарами. Он свободно переводил на русский - турецкие песни, которые в Евпатории можно было слушать по радиоприемнику на средних волнах, хотя иностранным языкам  не учился, а на вопрос какое у него образование, отвечал с улыбкой: «Четыре класса и один коридор».
Однажды я был свидетелем, как он разговаривал на греческом языке с двумя стариками. Причем говорил быстро, не запинаясь, не раздумывая и не подбирая слов. Потом  мужчины ушли, и я спросил: «Так ты еще и греческий знаешь?».
- Это же крымские греки. Они тут до войны жили,- пояснил отец, - а я в детстве своему отцу в кофейне помогал. Пришлось выучить греческий. Греки в кофейне по-русски не говорили.
- Они не знали русский язык?
- На русском языке мы говорили только  с русскими, - пояснил отец, - а между собой на татарском, крымчакском, караимском, греческом. Так  было проще и быстрее понять друг - друга. Думал – то я на крымчакском, а потом в уме переводил предложение на русский язык.
Пока дядя Дима разговаривал с отцом, мама ставила в печь кубете. Готовить это блюдо ее научил отец, и кубете у нее получалось не хуже, чем у настоящих крымчачек.
Дядя Дима выставлял на стол бутылку крымского вина, отец откладывал в сторону недошитые брюки, и в доме начинался настоящий  праздник.
С того времени  прошло полвека. Оставил этот мир мой отец, навсегда умолкла его швейная машинка «Зингер»,  а я пытаюсь разговорить его давнего друга.
Мы сидим на кухне в  утопающем в зелени   доме на улице Токарева, 9. Напротив меня - хозяин квартиры 85 - летний Давид Абрамович Вейнберг. Журналисты называли его  человеком удивительной судьбы, и последним  крымчаком Евпатории, который  свободно говорит на родном языке и знает крымчакские песни,  пословицы, поговорки. И в этом не было преувеличений. Лет двадцать назад он мог в Евпатории еще найти себе собеседника, с которым можно было б общаться на родном языке, но сегодня дядя Дима остался единственным, как говорят филологи, носителем крымчакского языка в городе. Я прошу дядю Диму, а я обращаюсь к нему так потому, что он был человеком из моего детства, в котором не было отчеств и фамилий,  вспомнить  историю нашего города. Рассказать о людях Евпатории, о Великой отечественной войне, в которой ему пришлось участвовать в сороковых годах прошлого века.
- Я родился в Евпатории, на улице Промышленной 64, в крымчакском доме Хандо, - неспешно начинает свой рассказ дядя Дима. -  Раньше там был центр города. Интернациональная улица до революции называлась Свято-Николаевской. Она выходила на Катык – базар. Был в том районе и толчок (вещевой рынок). А в каменных воротах сидело четверо крымчаков. «Каменными воротами» крымчаки называли развалины крепостных ворот средневекового Гезлева. Они примыкали к стене старого хлебозавода. Там были каменные ниши, и крымчаки превратили их в сапожные лавки. Работал там  Ломброзо,  мой зять Лазарь Томалак. И на самом толчке было еще несколько крымчакских мастерских.
В начале прошлого века крымчаки работали сапожниками, жестянщиками, портными.  Ачкинази  держал около каменных ворот большую сапожную мастерскую,  там была еще вывеска «Ачкинадзе». Фамилия его была записана на грузинский манер через букву «д», но он был крымчак, и звали его  Аркадий. Еще там работали Томалак, Лехно, Мизрахи - все сапожники.
Дядя Дима перечисляет крымчакские фамилии, о которых уже забыли в Евпатории. Во время оккупации все оставшиеся в городе  крымчаки были расстреляны  фашистами, и эти фамилии навсегда исчезли из избирательных списков и городских телефонных справочников.
- Ты спрашиваешь, как начинал работу мой отец? -  Повторяет вопрос Давид Абрамович. - Он каждое утро ходил  в кофейню. Кофейня была около каменных ворот. Там располагался  заезжий двор Зефира. В  кофейню мужчины приходили  в пять, шесть утра. Выпивали по чашке кофе. Играли  в домино. Там было два комплекта домино. Совершали  сделки,  договаривались насчет материала. А за кожей  сапожники ездили в Одессу. В моде тогда были комнатные тапочки из лосиной кожи. Это была необычная обувь. Курортники увозили их домой в качестве сувениров. Красивые были тапочки.  Торговали ими в курортных районах, как только   начиналось лето. Весной же сапожники  заготавливали материал и шили целую  партию  этих тапочек.
Рассказы о постоялом дворе и кофейне я много раз слышал и от своего отца Исаака Марковича Пурим. До революции мой дед Марк, а я был назван  в честь своего деда, держал  кофейню и постоялый двор, только не в Евпатории, а в Карасубазаре. И там тоже мужчины собирались в пять утра пить кофе. Деду Марку приходилось вставать в четыре и вместе со своим старшим сыном, а им был мой отец, которого по обычаю, заведенному в крымчакских  семьях, называли Борух – первый, они отправлялись на работу. В русский язык это имя, а точнее кличка Борух, пришла в переводе, как Борис, и все  знакомые, отца  называли – Борисом. А когда он стал взрослым, то к кличке, приклеилось отчество, и для многих людей он остался в памяти, как Борис Маркович Пурим. В этой книге ПАМЯТИ буду, и я  называть своего отца тем именем, к которому он привык и с которым прожил всю свою жизнь.   Отец говорил, что Борух - Борис – его второе имя, которое ко многому обязывает крымчака. Объяснение вполне логичное, так как в отсутствии отца он становился старшим в семье и принимал все решения.
А теперь  вернемся в довоенную Евпаторию.
- Рядом с каменными воротами была аптека, а недалеко от нее – мастерская одеяльщика  Бакши, - продолжает свой  рассказ Давид Абрамович.- А вот, чтобы крымчаки держали аптеку, я не слышал. Я знаю, что  у крымчаков в этом районе был свой магазин и крымчакская артель. Там работали портные, они шили  рубашки, которые и продавали в этом  магазине. Хозяином магазина был  Пиастро.  Ему принадлежал еще  и винный подвал. Этот подвал по Интернациональной улице и сейчас работает.  Пиастро эти жили по Крымчакскому переулку.  В этом переулке располагался къаал – молитвенный дом крымчаков. Дом этот остался целым после войны. Если идти с Караимской улицы мимо водоразборной колонки, то попадешь  в Крымчакский  переулок. С правой стороны там был молельный дом  крымчаков.  В этом дворе и жила семья Пиастро. Ходили  крымчаки туда, и после революции. Но это уже был не только молитвенный дом, но и школа для взрослых. В основном там женщины - крымчачки учились русскому языку.  Мать моя  тоже ходила туда учить язык. А вот отец мой знал несколько языков и свободно говорил на русском.
- Как вы оказались в Евпатории? – задаю я вопрос Давиду Абрамовичу.
- Мои родители долгое время жили в Ялте, но потом, по какой-то причине оттуда стали выселять  крымчаков и евреев. Это было  до Революции. Мой отец был еще молодой, а дедушка имел  в Ялте магазин свой промтоварный. Мне потом через много лет показывали его. Старожилы вспомнили моего отца, когда я с ними завел разговор. Из Ялты они переехали  в Евпаторию. Здесь в  то время жили симферопольские крымчаки, были  и карасубазарские (ныне город Белогорск).  До революции в Евпатории проживало примерно 200 - 300 семей. Не меньше. У каждого из них было очень много детей. Вот у меня как было: брат Лазарь - жестянщик,  Яшка работал поваром в санатории Ленина, а сестры  в мастерской на Интернациональной улице, около старого банка, в которой делали соломенные  американские шляпы. Сырье для них, специальную американскую соломку, доставляли в Евпаторию из Америки. Этим занималась американская благотворительная организация, которая сразу после революции оказывала местным властям помощь по созданию новых рабочих мест. Мать работала в «промшвее»,  потом образовались в городе швейные артели. Отец трудился  в артели «Коллективист».  Младшая сестра училась и работала швеей, потом вышла замуж за симферопольского крымчака. В Евпатории был крымчакский клуб, располагался он в старой части города. Был в городе и  «татарский клуб» на  Интернациональной улице. Приходили туда и крымчаки, и караимы, и люди других национальностей. Вообще, в то время не было национальной розни, как сейчас. Никто особо не выделялся и не стремился жить обособленно от других.
До войны крымчаки были в основном ремесленниками: сапожниками, жестянщиками, шапочниками, одеяльщиками, парикмахерами. Я не знаю ни одного крымчака, чтобы  он занимал высокий пост в городе. Но зато свою работу делали хорошо. Твой отец был одним из лучших портных в городе. К нему приезжали шить брюки даже из Симферополя…
С Борисом Пурим я  был знаком, когда он еще жил на улице Промышленной. И брата его знал хорошо, Александра Пурим. Ему снайпер комсомольский билет прострелил на Финском фронте. Об этом все газеты писали в то время. Он младшим был в семье. Все его Шурой звали. Так и остался Шурой навсегда.
Давид Абрамович надолго замолкает.
Александр Пурим
Историю своего знаменитого дяди я слышал неоднократно. У отца хранилась вырезка из книги. В финскую войну его младший брат Шура  проходил действительную службу в армии, сейчас ее называют «срочной»,  и из Крыма был отправлен  на фронт. Родные были уверены, что он  вернется целым и невредимым, и не представляли, что пришлось пережить молодому пехотинцу. Оставшийся в живых его товарищ потом рассказал, отцу, как погиб  Александр Пурим.
Мы сидели вдвоем в окопе, когда пришел командир и приказал устранить повреждение телефонной связи. Лес простреливался  снайперами, поэтому задание выполнить не удалось. Пуля Александру попала в сердце и прострелила комсомольский билет.
Мой отец не решился рассказать матери о гибели брата, он боялся, что она не перенесет этого известия. Прятал  газеты,  в которых писали о его последних минутах жизни. Но скрыть правду не удалось. Роковое письмо со словами сочувствия отправила в Крым жена комиссара. В конверт была вложена и статья  фронтового корреспондента о его гибели. Когда один из братьев отца вошел в комнату,  моя бабушка лежала без сознания, а на столе распечатанное письмо. Через два дня она скончалась в больнице.
Много лет спустя, мне удалось отыскать эту заметку в одной из книг, посвященной моему дяде.
«На комсомольском билете № 8320697 фотокарточки нет. Его вручали в прифронтовой обстановке, и, видно, некому и негде было снимать нового комсомольца.
Новый билет, в обложке, от которой еще пахнет, свежей типографской краской, ты заботливо вложил в самодельный футляр. Для футляра использовал первое, что попалось под руку: коленкоровый переплет исписанной общей  тетради. Так и берег его на груди, и не было силы, которая могла бы разлучить тебя с ним.
Маленькое отверстие и две вмятины на самодельном футляре. Мы знаем, это следы  разрывных пуль.
В том же кармане гимнастерки – крохотный жестяной медальон. Внутри  - записка. Ты набросал ее крупным почерком, ты торопился, и не все  можно разобрать в ней:  « Группа крови – вторая. Если я погибну, я уверен, что мои братья добьют…»  (Ты писал в спешке, перед наступлением, и невозможно разобрать одно слово.)
«Да здравствует СССР!»
Мы не разобрали одно слово, но мы знаем все,  что, ты хотел написать. Ты прав в своей уверенности, -  ни одного белого гада мы не оставим в живых!  Как знамя, поднимем мы твой прострелянный билет, бесстрашный комсомолец,  дорогой боевой товарищ,  и нет силы, которая смогла бы заставить нас нарушить наше слово».
О моем дяде во время финской кампании писали, как о герое, а его обагренный кровью комсомольский билет поместили в музей. И никто в те дни не вспомнил, что Александр  Пурим был сыном «лишенца» и, несмотря на свою рабочую специальность, считался социально чуждым  элементом  за то, что его отец  Марк Пурим во времена НЭПа занимался торговлей и арендовал постоялый двор в Карасубазаре.
Сын лишенного права голоса  крымчака  Родине понадобился после смерти, как пример для воспитания молодых бойцов, направляемых на фронт.
- Мы с ними  на одной улице жили, продолжает Давид Абрамович, - а  когда  стали старше,  в одной кампании всегда были. С твоим отцом мы  встречались на Революции. Гуляли по набережной, потом заходили обязательно в одну забегаловку, она  рядом с кинотеатром «Якорь»  была. Выпьем вина крымского.  Поговорим.  Хорошее время было. А потом началась война.
В 1940 году меня призвали на действительную военную службу, - вспоминает Давид Абрамович. - Провожали меня в армию сотрудники детского военного санатория, где я работал еще до войны. Из Крыма я сразу попал в Минск. Оттуда отправили в школу младших командиров в Бобруйск. В Бобруйске на Березине меня и застала война. С боями дошел  до Москвы.  Я  служил в пехоте. Был сначала минером, а потом, после ранения,  попал в госпиталь в Ижевск. Через  четыре месяца  меня направили на Ленинградский фронт в 241 дивизию  в 14 отдельную разведроту. Под Ленинградом пытались сделать для немцев второй Сталинград - Демьяновская группировка,  но не получилось.  Вскоре, оставшихся в живых, отправили на курско-орловскую дугу.  Здесь я  уже увидел самое большое наступление наших войск.  С Курска  прошел с боями до  Днепра. Форсировал Днепр,  и на занятом фашистами  берегу   второй раз ранило. В 1944 году меня отправили в госпиталь в город Тамбов. А оттуда, как только освободили  Евпаторию, я вернулся в родной город.
О войне Давид Абрамович вспоминать не любит. Слишком много горя принесла она ему и его близким. Через много лет напомнило о себе фронтовое ранение в голову.  Несколько лет назад Давид Абрамович полностью потерял зрение и носит теперь постоянно темные очки…
«Когда  вернулся в Евпаторию в июле 1944 года. У меня в семье никого не осталось. Мать и сестры были расстреляны здесь же в Евпатории. Два брата  были на фронте. Они  пропали без вести.
Я остался один.  Квартиру  мою заняла одна женщина. Пришел в  санаторий, где трудился до войны. Сам санаторий еще не работал. Был только начальник и заместитель. Они взяли меня на работу, дали квартиру.  Санаторий был весь разрушен. Город был разбит. Народа было очень мало. Занимались восстановлением санатория.
 Вначале построили деревянные бараки, потом  пленные немцы стали строить корпуса. Так восстановили санаторий.
После того, как санаторий стал принимать на лечение больных людей, Давида Абрамовича перевели на работу эвакуатора. Он встречал приезжающих в Евпаторию на отдых детей, а по окончании лечения  занимался их отправкой домой.
Я выключил диктофон и, попрощавшись, уже хотел уходить, но он остановил меня.
- Марк, ты собрался написать книгу о прошлом Евпатории, а в той, нашей жизни был крымчакский переулок, крымчакская школа и къаал. Об этом уже никто не вспоминает, но этот дом связан с прошлым твоего отца, с его братьями, сестрами, и всеми евпаторийскими крымчаками. Найди его.  Было бы здорово, если б нам удалось восстановить свой крымчакский дом и историю нашего народа.
Задача, которую поставил перед «начинающим историком» дядя Дима, вначале казалась мне простой и легко выполнимой. Достаточно было зайти в музей, найти старую карту Евпатории и по ней определить местонахождение Крымчакского переулка и молитвенного дома крымчаков. Я так и сделал. Но в музее не оказалось ни одного документа, в котором упоминался бы Крымчакский переулок. Не нашли его научные сотрудники и на довоенных картах. Тот переулок, о котором говорил Давид Абрамович, до революции назывался Мещанским. Не было в музее никаких сведений и о молитвенном доме крымчаков.
Такой же ответ я получил и от архитекторов. Оказалось, что и у них не осталось довоенных документов, в которых бы упоминался Крымчакский переулок или молитвенный дом крымчаков.
- Все архивы были уничтожены во время войны, - пояснил мне архитектор, имя которого не хочется называть в этой книге. – Да и никому не нужна сегодня ваша история. Не было здесь ни крымчакского переулка, ни крымчакской церкви, ни крымчакских клубов, а все, что говорят старики – сказки и фантазии. Ни в одном путеводителе по Евпатории о крымчаках даже не вспоминают, потому что их не было в природе, не существовало.
Но я решил продолжить  поиски. Местные краеведы, в отличие от архитектора, были не столь категоричны, но и они нигде не встречали документов, где упоминался бы Крымчакский переулок.
Единственным источником информации в то время для меня  оставались только рассказы, оставшихся в живых ветеранов. Одним из них был - музыкальная легенда Евпатории, Михаил Захарович Пиастро.
Комментарии
Добавить новый Поиск
Оставить комментарий
Имя:
Email:
 
Тема:
 
Пожалуйста, введите проверочный код, который Вы видите на картинке.

3.25 Copyright (C) 2007 Alain Georgette / Copyright (C) 2006 Frantisek Hliva. All rights reserved."

 
« Пред.   След. »
Нравится
     
 
© Agatov.com - сайт Марка Агатова, 2007-2013
При использовании материалов
указание источника и гиперссылка на http://www.agatov.com/ обязательны

Rambler's Top100